Чарли, чьё имя наводило ужас, оказался в ловушке страннее любой тюрьмы. Время замкнулось в кольцо, возвращая его снова и снова к той же тёмной ночи, пропитанной железным запахом крови. Каждое утро он просыпался в своей комнате, зная, что закат принесёт знакомый зов и знакомые жертвы. Это был не ад, а нечто иное — механический кошмар, где он был и палачом, и узником.
Сначала он подчинялся внутреннему импульсу, отрабатывая привычный маршрут насилия. Но с каждым циклом отточенный ужас тускнел, превращаясь в рутину, а затем — в невыносимую скуку. Скрип половицы, предсмертный хрип — всё это потеряло остроту, стало размытым, как плохо проявленная фотография. На смену жажде пришло оцепенение, а за ним — назойливая, сверлящая мысль. А что, если можно выйти за границы этого дня?
Попытки что-то изменить казались безумием. Однажды он просто не вышел из дома. Ночь прошла тихо, а наутро он снова проснулся в своей постели, с тем же свинцовым чувством обречённости. Другой раз он попытался предупредить жертву. Результат был тот же — беспощадный сброс к началу. Петля не желала нарушений сценария.
Тогда он начал смотреть по-другому. Не на жертв, а на саму ткань этого дня — на трещину в стене дома на углу, на повторяющиеся слова диктора по радио, на одну и ту же кошку, перебегающую улицу ровно в 23:17. Он искал изъян, слабое место в этом безупречном кошмаре. Цена вопроса перестала быть абстрактной. Остаться здесь означало медленно сойти с ума от монотонности ужаса. Попытка же вырваться могла привести к чему-то невообразимому — к пустоте, небытию или к встрече с силой, создавшей эту ловушку. Что может быть страшнее для такого, как он? Возможно, только осознание, что ты — всего лишь шестерёнка в чужой игре, и даже твоё бессмертное зло кому-то безразлично.
Выбор стоял не между жизнью и смертью. Он стоял между вечным, бессмысленным повторением и прыжком в абсолютную неизвестность. И Чарли, уставший от собственных, ставших пародией, злодеяний, начал медленно, шаг за шагом, исследовать эту ночь, готовясь к тому, чтобы разорвать круг. Даже если за его гранью его ждало нечто, перед чем бледнела сама смерть.
